Украл, выпил, в тюрьму: Почему в России нет свободы после освобождения
Рассказываем о проблемах ресоциализации заключенных.
Писатель-сатирик Михаил Жванецкий один раз пошутил, что Россия устроена так: половина сидит, половина охраняет, потом меняются. Если отбросить эту гиперболу и обратиться к сухой статистике, то становится понятно, что знаменитый одессит не так уж сильно преувеличивал. По данным ФСИН, только в 2020 году впервые попал за решетку 144 861 человек, повторно — 81 756 россиян, а в третий и более раз — около 150 000.

Без малого 380 000 человек — это даже чуть больше, чем население Архангельска, Якутска или, скажем, Симферополя.

При этом злоключения искупивших свою вину с выходом на свободу не заканчиваются. Бывшие заключенные с большим трудом вписываются в социальное общество, то и дело напарываясь на враждебно настроенных окружающих, а некоторые не выдерживают. Как правило, они становятся рецидивистами и возвращаются на зону.

Проблема комплексная: в России нет единой функционирующей системы социализации бывших заключенных, необходимых законов, достойного финансирования.

«Политика Сегодня» связалась с бывшими зэками, чтобы узнать о сложностях, с которыми они сталкиваются после освобождения, а также с экспертами, чтобы разобраться в ситуации.

История Алексея
Петербуржец Алексей, отбывший 9 лет в выборгской колонии, рассказал «ПС», какие тяготы подстерегают «первохода» и что помогло ему сохранить надежду на возвращение к нормальной жизни.
Как попали в тюрьму?

— У меня крайне грустная история. Настолько я погрузился в свое безумие, свои страсти и в некоторые соблазны, что привело к тому, что от моей руки погиб мой родной отец. Не буду себя оправдывать, но и я кое-что унаследовал. Рос в семье атеистов, о боге мне никто не говорил, постсоветское время — было очень много таких как я, которые выросли в абсолютно безбожное время. Мои родители были членами партии (КПСС - прим. ред.).

Все произошло через призму наркотического опьянения и всплеска неконтролируемой агрессии, по трагическому стечению обстоятельств. Это были неумышленные действия. Я был в каком-то одержимом, безумном состоянии и как-то физически его искалечил, уничтожил. Меня судили по 111 статье, пункт 4 — тяжкие телесные повреждения, повлекшие за собой по неосторожности смерть потерпевшего. Я получил 9 лет, но потом уже признал свою вину и получил 8 лет лишения свободы. Фактически весь срок я полностью отбыл.

Я не был уверен в своей виновности, потому что я не помнил произошедшего. Находился в таком состоянии, что, встав утром, я даже не понял, что я наделал. Не поверил, пытался себя оправдать, думая, что кто-то пытается меня подставить.

Причем, очень многие люди, которые находятся в местах лишения свободы, пытаются себя оправдать, не признают свою вину. И борются внутри себя даже до того, что на фоне такого нервного состояния заболевают туберкулезом и уезжают в спец-колонии для туберкулезников. Стоят до конца, так сказать.

Но уже в первый год заключения я смирился и признал себя виновным — это очень важно, если ты действительно виновен. В большинстве случаев совесть должна подсказать.

Как психологически перестраивались на жизнь в колонии?
— Довольно сложно. Есть люди, которые еще на свободе, среди социума, словно уже готовятся к тюрьме. Живут по этим законам, знают понятия — такой комедийный образ гопника в кепке и спортивном костюме, которые «чи-чи», «га-га», уже в разговорной речи говорят по тюремной фене. Это идет как-то с улиц. Люди встречают каких-то соответствующих людей, у них чему-то напитываются, откуда-то может из интернета, из фильмов набираются этой романтики. Может есть какая-то генетика — я не знаю.

Я человек относительно образованный, из нормальной семьи. Я, конечно, попал ногами в жир — я-то не готовился в тюрьму совершенно. Учился в институте, работал продавцом-консультантом в большой компании по продаже электроматериалов. Готовился стать специалистом в области энергетики, а попал в выборгскую колонию. Было очень тяжело.
Совершенно другая жизнь и другие законы, пока к ним привыкаешь, проходит время. Другая система жизни — замкнутая система. Причем с какими-то условиями отношений, которые сложились исторически, у которых есть своя большая история становления. Все, что было там — это наследие этого, надо понимать.

Я привык примерно за пару лет. Но у меня специфичный опыт: так как я туда пришел совсем немолодым - мне уже было 28 лет. Я был без татуировок, не напитывался этой грязью, которой можно там очень легко напитаться. Обычно это беда молодых людей, которые попадают в подобные места — они не сформировались как личности, они начинают всасывать вот это все.

Слава богу, что я попал именно в колонию строгого режима, так как в общем режиме — в колонии малолетних — очень тяжелые взаимоотношения именно благодаря молодости, страстям, всем этим вещам. Пример: вот попадете на полигон опасных отходов — вы по-любому заразитесь какими-то токсичными отходами, радиоактивными веществами. Ваше здоровье будет подорвано — также и духовное состояние. Это место очень плохое.
«Адаптироваться в ноль, словно из санатория вышел, оздоровиться, накачавшись там, морду наесть на казенных харчах, выйти и пойти весело — такого не будет».
Вы с кем-то подружились на зоне?
— Когда люди находятся в тяжелом состоянии, то это объединяет. Нас объединяло общее горе. Люди сели, заварили чай, просто согрели друг друга каким-то теплом, потому что тяжело. Каждый день просыпаешься и понимаешь, что тебе еще 8 лет сидеть за решеткой. Это очень давит.
В основном православные христиане из прихожан тюремного храма. Только эти люди. Там даже есть понятие «близкий» или же «семейник» — человек, с которым у вас словно имитация семьи. Тот, с которым ты ломаешь пайку и решаешь все проблемы. Вот такими людьми были для меня прихожане нашего храма — православные ребята с очень тяжелыми судьбами, даже сложнее, чем у меня: двое были не по первому сроку уже, тоже побитые жизнью, но нашедшие в себе благородство и ум прийти к господу. Покаяться и понять, что дальше переть куда-то не стоит.
- Говорят, что если выходишь на свободу, друзья-заключенные начинают активно требовать помощи, буквально ставят на счетчик. Так ли это на самом деле?
— Первый раз слышу, честно говоря. Я не могу тут быть примером, так как мои друзья-заключенные все из других регионов. Единственный человек, с кем я много общался, который еще в тюрьме занимал должность бригадира склада, сейчас руководитель какого-то отеля в Москве. Может, я общался с такими людьми под стать себе. Я старался ограждаться от определенных прослоек осужденных, да и господь меня ограждал.

Кстати, он — этот отельер, сейчас поднялся по карьере, блог ведет в интернете! Он мне даже как-то помогал материально, я помню. Он, кстати, к вере, к богу пришел в местах лишения свободы. А так, о каких-то счетчиках я даже не слышал.

С большинством осужденных не пересекался, не знаю, как сложилась их судьба. Дело в том, что одно человек там, а на свободе — он совершенно другой. Там, бывает, человек надевает маски, чтобы выжить. Своего рода, это может быть таким лицемерием, сродни чему-то фарисейскому: человек выходит, и он совершенно забывает, каким он был там.
Что делали после выхода на свободу? Удалось ли заработать какие-то деньги в тюрьме?
— Копейки там, копейки. У нас не было такого, чтобы в колонии была возможность заработать серьезные деньги. В советские времена, слышал, что зарабатывали люди на станках. А так — две тысячи рублей плюс какие-то пособия, но я уже даже не помню. Помогло до дома доехать только.

Еще батюшка, к которому я ходил в храм, сунул мне неожиданно перед выходом в руки тысячу. Он многим, как оказалось, давал деньги перед выходом, кто ходил в храм.

Когда приехал домой, я часа два бродил по своему району и не верил, что я на свободе. Представляете себе, 8 лет отсутствия? Я каждый день на зоне представлял этот день.

Как вообще зарабатываются деньги в тюрьме?
— В зависимости от колонии, есть определенные производства: где-то швейное, где-то металлообрабатывающий цех. Машины чинят, поделки разные делают, но это уже мастера. Есть зарплата, есть сделка. Бывало, людей куда-то вывозят, кто хотел. Например, на уборку овощей под конвоем. Я лично работал на складе бригадиром готовой продукции. У меня был копеечный оклад, согласно штатному расписанию. Думаю, трудиться нужно, конечно, нужно. В любом случае. Потому что праздные навыки еще более усложняют жизнь человека после зоны.

Средства на первое время после выхода всегда актуальны, так как не у всех есть поддержка. Выходишь, а у тебя, бывает, вообще никого нет. Но думаю, более полезен именно сам труд, как явление, благословленное богом — то есть шесть дней работай, а седьмой посвящай господу. В противоположность праздности, так как и лень разлагает душу.

Да и профессиональные навыки, полученные в тюрьме, могут помочь в социальной адаптации. Нужно готовить себя к свободе: не нужно витать в облаках, вы уже не будете президентами, какими-то крупными предпринимателями, нужно трезво себя оценить. Необходимо получить какую-то рабочую специальность, если есть возможность. Сейчас такое время — нужны специалисты.

Кстати, в тюрьме есть ларек, где можно приобрести какие-то продукты со специального счета.
— На что жили в первое время? Столкнулись ли со сложностями в быту после освобождения из-за судимости?
— У меня были живы мама, брат, они помогали мне в первое время. Я сразу устроился на работу. Просто я из той категории осужденных, по которой не сразу видно, что они осужденные. У меня грамотная речь, нет тату на перстнях.

Конечно, в моей первой трудовой книжке специалист отдела кадров, дай бог ему здоровья, написал, что я был уволен в связи с тем, что взят под стражу. Зачем?! Он был правомочен написать все по трудовому законодательству. Как специально.

Поэтому, чтобы работать и трудиться, я свою прошлую книжку как-то утерял, собрал архивные справки с предыдущих мест работы и открыл новую, чтобы никто этого не видел. Ну человек хочет работать! Он же идет туда не воровать, не совершать преступления.

С этим могут взять, но информация о тебе уходит в коллектив, и все косо на тебя смотрят. Ты все равно убежишь оттуда, ты не сможешь трудиться в таких условиях. Я увольнялся из-за этого.

А так я многого добился после: восстановился в институте, доработался даже до руководящего поста. Но позже у меня случилась семейная трагедия, связанная со смертью мамы, и это выбило меня из колеи, но это уже отдельная история.
Почувствовали после освобождения опеку государства или она выражалась только в визитах участкового?

— Когда в первый раз меня навещал участковый дома, то я ему показал бумаги о трудоустройстве, восстановлении в институте. И больше я его не видел никогда. Вполне себя прилично вел, достойно, с мамой пообщался.

Нет, государство не помогало особо. Я не знаю, может быть и была какая-то помощь, но я о ней даже не слышал. Дали пособие на дорогу. Когда приехал домой, пошел в центр города, чтобы получить помощь от какой-то организации на первое время, но мне там ничем не помогли.

В дальнейшем я и не рассчитывал на это, только на собственные силы. Я не берусь судить о вещах, в которых я не очень компетентен, но есть такое мнение, что когда человек только вышел из мест лишения свободы, то происходит очень резкий скачок в жизни — есть большой шанс сразу вернуться обратно. Нужна какая-то адаптация. Возможно, это некий карантин или более жизненные условия на зоне.

Нужна работа с осужденными, чтобы тюрьма не так сильно его оттягивала от жизни. Понятно, что система направлена на изоляцию от общества, а воспитательная работа уже вторым планом, но все же. Например, в моей колонии было написано на стенке: «Каждый сотрудник — воспитатель», но как таковой воспитательной работы совсем нет. Это либо самовоспитание, либо самодеградация. Конечно, нужно создать хотя бы хоть какие-то условия для занятости. Чтоб людей тюрьма не топила окончательно. Когда ты выходишь из зоны, ты один на один с этим миром. Мне пришлось обманывать систему, чтобы работать, как бы это смешно ни звучало.
«Очень помог православный храм (Приход храма Преображения Господня в Лигово — прим. ред.), это самое главное, что помогло. Не только духовно и социально (я состоял в молодежном клубе), но и материально. Мне давали продукты, а также работу подсобным рабочим, когда у меня были тяжелые времена».
Был ли соблазн вновь преступить закон?
— Конечно, был, эта система неким способом человека криминализует. Даже человека изначально не криминального. Так как именно необходимость выживать и жить в этих условиях, это длительное пребывание и общение с определенными людьми, она меняет.

И еще есть такой момент — человек уже не так боится закона, потому что он знает, что по ту сторону. Для него это уже не какая-то страшная картина, а вполне себе обозримое место с каким-то коечками, с каким-то людьми. Не все этого боятся. Не в той мере, чем люди, которые не знают, что там. Которых напугали, напоказывав тюремную жизнь в фильмах, в книгах.

Я встретил там людей, которые мне помогали. Я пришел туда вообще ни с чем, и такие же арестанты-бедолаги давали мне все, обеспечили меня всем: чаем, сигаретами, вещами какими-то на первое время. Я понял, что все, что люди представляют о тюрьме, — такая чепуха. Здесь все совершенно по-другому, но объяснить это очень сложно, так как это можно понять, только побывав там.
Тюрьма глазами
русского гангстера
Михаил Орский, чья криминальная карьера стартовала в конце 70-х с квартирной кражи и расцвела в суровые 90-е крышеванием бизнесменов и стрелками с бандитами, сегодня ведет свой блог на YouTube и наслаждается семейной жизнью.

Его книга «Путь русского гангстера. Легенды лихих девяностых» обрела статус бестселлера.

По просьбе «Политики Сегодня» Орский пролил свет на изнанку российской пенитенциарной системы, о которой знает не понаслышке.
— Насколько зона криминализирует человека? Как вести себя тем, кто хочет тихо отбыть свой срок и не желает ассоциироваться с преступным миром?
— Зона никого не криминализует, потому что в мои времена в лагере все было завязано на производстве. Сумел утрясти с производством? Значит все у тебя будет в елочку. Не сумел? Значит будешь мыкаться по изоляторам. За невыполнение нормы рано или поздно пойдешь в БУР — барак усиленного режима. Из БУРа поедешь на крытую тюрьму и освободишься с туберкулезом.

Такой путь выбирают единицы — те, которых называют «отрицаловка». А мужик приходит и начинает работать. Если ему повезет, то он попадет на ту профессию, на ту работу, которая ему была близка на свободе. Но, например, опять же, в мои времена было очень распространено швейное производство.

Шили все, начиная с телогреек и заканчивая женскими трусами и ползунками. Понятно, что 99% осужденных никакого отношения к этой [профессии не имеет].
Я, кстати, категорический сторонник замены мигрантов заключенными.
Если вернется эта ситуация, когда вновь жизнь в лагере будет определять производство, я это обеими руками приветствую.
Мужиков в лагере было много. Как минимум 70% от общего количества осужденных. Поэтому человек найдет себе «семейника» по характеру, найдет общие темы: может быть он рыболов, может он охотник, может быть за «Спартак» болеет. Суть в том, что не надо делать из этого трагедии.
Вы посмотрите на меня — у меня десятка отсижена, мне 61 год, я обеспеченный человек, у меня жена на 32 года меня моложе, у меня пятеро детей, я каждые два-три месяца езжу в интересные страны, вот неделю назад из Хорватии вернулся.

Главное, чтобы эти годы не были вычеркнуты из жизни. Я для себя в лагере избрал самообразование, книги и спорт. У меня есть Youtube-канал «Михаил Орский. Выжить в 90-ые». Вот там одна из видяшек у меня называется «Братва и спорт» — там я демонстрирую свои физические данные.

— Насколько справедливо такое мнение, что после первой отсидки люди имеют больше шансов снова уехать на зону?
— Вы понимаете, здесь какая беда: находясь в лагере, ты привыкаешь, как это не пафосно звучит, отвечать за свои слова. Есть два мерзких слова, два тяжелейших оскорбления — это «козел» и «пед***ст». И вот если ты пропустишь мимо ушей это слово, то на тебе будет стоять неизгладимое пятно. То есть к тебе будут соответственно относиться, вообще ты потеряешь полное уважение окружающих.

И, конечно, там люди отсидевшие реагируют на это, как на удар бича, кнута. А на свободе у молодежи, у кого-то еще там, послать на хер, как говориться, как «за здравствуй». Я, например, читал книгу одного бедолаги, название вроде что-то типа «Записки особо опасного рецидивиста». Этот человек, не имея никакого отношения к преступному миру, просидел там чуть ли не 27 лет.

Он сначала получил большой срок: он был какой-то инженер, из лаборатории крал там какие-то полупроводники: то ли платиновые, то ли золотые, — что-то какая-то такая хрень, и получил очень приличный срок за хищения. В книге все описано, как он в лагере постоянно пахал, как бульдозер на эту власть. Там бригадиром-не бригадиром, мужиком. И в общем о блатных отзывался достаточно нелицеприятно, я так почувствовал сквозь строки его неприязнь к блатным. Так как он отнюдь не преступник.

А освободился и через какое-то время, месяц-два-три, он стоял на автобусной остановке и его остановили парни. Закурить—не закурить и, короче, оскорбили его одним из этих слов. Он ударил ножом оскорбившего и уехал. Ему сначала вообще [грозил] расстрел, а заменили на 15 лет. И вот он сначала отсидел 12, а потом за этот удар ножом еще 15. А он никто и звать никак — работяга. Вот такие могут быть ситуации.

Позиция власти
О том, планирует ли государство пересмотреть подход к социализации бывших заключенных, «Политика Сегодня» узнала у председателя комитета Госдумы по труду и социальной политике Ярослава Нилова.
— Судя по рассказам наших героев, никаких позитивных подвижек со стороны государства в плане социальной адаптации в за последние годы не наблюдается. Можно ли рассчитывать, что Госдума нового созыва начнет что-то менять в этой сфере?
— Прежде всего, надо принять во внимание, что актуальность данного вопроса не связана с тем, что у нас законодательно что-то не урегулировано, а вопрос, прежде всего, отсутствия необходимого финансирования, также нет определенной структуры, которая этим бы занималась — вопросом ресоциализации. Неоднократные попытки внести законопроект о ресоциализации заключенных обсуждался, но так и не был рассмотрен парламентом, потому что и формулировки были расплывчаты. А самое главное — отсутствовали источники финансирования для реализации всех мероприятий.
Традиционно этими вопросами активно занимаются общественные деятели, некоммерческие организации. Но вопрос этот до сих пор, я бы сказал, подвешен.

Но на самом деле он актуален, потому что у нас рецидив происходит в том числе из-за того, что люди вышедшие на свободу, которые остались без всего, кроме как совершить преступление и вернуться в места лишения свободы, — иного пути для себя просто не видят.

Но есть и хорошие примеры, которые демонстрируют некоммерческие организации, которые организуют благотворительные фонды, привлекают людей, которые попали в такую ситуацию: нет жилья, вышли на свободу, готовы трудиться, зарабатывать, часть средств отдавать на содержание благотворительной организации и вставать на путь нормальной жизни.
Но это отдельные проявления — у меня были встречи с такими организациями, как "Ной", "Ночлежка', но системного подхода в этом вопросе нет.

— То есть вся система реабилитации заключенных в России держится на исключениях?

— Держится на энтузиазме тех общественных структур, которые этим занимаются.
duma.gov.ru


— Можно ли будет рассчитывать на более щедрое госфинансирование НКО, которые помогают бывшим заключенным?

— Госфинансирование НКО идет, и гранты выделяются, и помощь оказывается, в том числе и тем организациям, которые занимаются заключенными. Но этот вопрос надо решать системно. Нужно понимать, что вложенные сегодня средства в адаптацию и социализацию — это гарантия на сокращение количества рецидивистов.

Так же и люди, которые находятся в местах лишения свободы — это тоже нагрузка на государство: их там содержат. И питание, и проживание, и прочее. Поэтому этот вопрос обсуждается давно, но до сих пор не найден дельный подход.

— Инициативу ФСИН использовать труд заключенных вместо мигрантов многие сравнили с ГУЛАГом. Так ли необходим принудительный труд российской пенитенциарной системе на сегодняшний день?
— Это не принудительный труд, а это вопрос, связанный с трудоустройством заключенных. При правильной организации будут одни плюсы. Заключенные будут формировать себе подушку безопасности, у них будет нормальная дисциплина, а это возможность освободиться по УДО.


«Это все должно регулироваться трудовым законодательством, это не рабы и это не ГУЛАГ: Нельзя выжимать последнее».
Взгляд ФСИН
Ветеран Федеральной службы исполнения наказаний, полковник внутренней службы в отставке Василий Макеенко убежден, что в обозримом будущем государство не планирует всерьез менять подход к работе с бывшими заключенными.
— Зачастую как бывает? У человека срок закончился — ему 850 рублей в зубы и за забор. Все. Дальше твои проблемы, понимаете? Да, конечно, еще до освобождения есть специальные структуры в исправительных заведениях, которые этим занимаются. Но зачастую у них возможностей мало.
Попытки делаются, потому что это действительно это очень социально острый вопрос. Другое дело, что в рамках существующей системы, боюсь, что маловероятно решить эти проблемы. Косметически? Может быть. Ну, может, какие-то там пособия, так сказать, увеличить.
Нанимать какую-то специальную госструктуру для этого очень дорого. Боюсь, что в условиях кризиса это будет нереально. Возложить часть этих функций на сам ФСИН, чтобы обеспечить преемственность? Но опять же, на сколько сам ФСИН в этом заинтересован?
Действия правительства
Изменения в этой сфере действительно происходят. Например,
в мае правительство подержало законопроект о признании осужденных лиц социально уязвимой категорией граждан.

Это позволит активнее устраивать их на социальные предприятия,
а также облегчит интеграцию заключенных в малый и средний бизнес. Теперь предпринимателям необходимо только заключить договор с колонией.

Отмечается, что человек сможет остаться работать на том же предприятии и после освобождения.

В середине июня уполномоченный по правам человека в РФ Татьяна Москалькова предложила поднять размер единовременного пособия для граждан, освободившихся из мест лишения свободы (сейчас эта сумма составляет 850 рублей), а также выступила за создание в России специальной службы для работы с бывшими осужденными, вышедшими на свободу — службы пробации.